Немо открыл глаза, ощутив в костях знакомую ломоту. Каждое утро теперь начиналось с этого — с медленного, мучительного возвращения в тело, которое больше не слушалось. Он был последним. Единственным, кто еще помнил, каково это — чувствовать, как время неумолимо точит плоть.
Остальные давно забыли. Они смотрели на него с экранов — с любопытством, смешанным с легким отвращением, как на диковинный экспонат. Шоу под названием «Последний вздох» собирало бессмертные миллионы. Главным аттракционом был он, Немо Никто, дряхлый и порой безумный старик, коротающий свои финальные дни.
В дверь постучали. Вошел человек с камерой — не врач, не сиделка. Журналист. Его взгляд был острым, профессиональным, лишенным привычной для этого мира жалости.
— Расскажите, — просто сказал гость, опускаясь на стул. — О том, каково это.
Немо посмотрел в окно, где парили сияющие транспорты бессмертных. Его голос, тихий и прерывистый, начал ткать повесть. Не о будущем. О прошлом. О мире, где у каждого дня был вкус, потому что он мог оказаться последним. О любви, которая обжигала, потому что ее могли отнять. О потерях, которые оставляли шрамы, а не просто стирались из памяти.
Он говорил о страхе. Настоящем, животном страхе ночи, боли, небытия. О том, как это — знать, что твой завтрашний вздох не гарантирован. Журналист слушал, не перебивая. Камера молча фиксировала морщины, дрожащие руки, мутные глаза, в которых еще теплилась искра того, что бессмертные утратили навсегда, — тлеющие угли скоротечной, хрупкой, невероятно ценной жизни.